ШАРИК

Ага, здравствуйте, здравствуйте. Да, да, заходите. Дышите. Вот сюда. Ну не так, не так, а как будто шарик надуваете. Да. Сейчас кончит гудеть.

Ну вот, видите — «готов». Вот здесь расписывайтесь. Вот, в предпоследней колонке. Штампик вам. Ну, все, работайте. Здравствуйте, дышите...

И так раз пятьдесят, утром и вечером.

Есть такая профессия с редким названием, ибо мало у кого хватит воображения такое придумать: инспектор по проведению предрейсового медицинского обследования на наличие алкоголя в выдыхаемом воздухе, вот.

Можно подумать, я с детства мечтала о такой работе, ага, и в медучилище пошла с единственной целью — засесть так в кабинетике с аппаратиком и ну дяденек проверять! Почему так несолидно — «дяденек»? Да потому, что должность моя у шоферов ласково, любовно называется «мама, мамочка». Прикалываются «сыночки» пред- и постпенсионного возраста. А мне, когда я начинала работать этим самым инспектором, было 18 лет. Потому — «дяденьки».

В кабинет огромный мой
В жуткий холод, в страшный зной
Никакого дяденьку
Не заманишь пряником.

Это я тогда написала. Мой кабинет. «Барак» — такой огромный, пустой — и «вытрезвитель» — отопление в нем каждую зиму в нокауте. Мой единственный затрапезный цветок неизвестной породы теперь, наверное, можно прямо в снег высаживать. А обо мне самой и говорить нечего — медицинский халат, поверх него старая шуба, ноги на обогревателе...

Дышите...

Дяденька топорщит усы и старательно дует. В себя. Но аппарат улавливает, ибо не уловить невозможно. Фу!

— Да, — говорит дяденька. — А права не имеете, а закон мне покажите, а не буду я протокол подписывать. И вообще я конфету ел. С ликером.
— Ага, и ликера пол-литра, — заступается механик. — Подписывай, подписывай.

Минусы данной профессии: ее никто не воспринимает всерьез. И прежде всего я сама. На вполне серьезный вопрос: «Кем работаешь?» — отвечаешь примерно так: «Да на заводе, ха-ха-ха». «А кем?» — настороженная улыбка. «Шоферов на алкоголь проверяю», — вымученная гримаса.

«Кого? На что? Ха-ха-ха!» - и так всегда. Плюсы данной профессии: нюх со временем становится просто собачий. Я уже не сую водителю аппарат под нос, я беседую. Так интереснее. Свежие новости — пожалуйста, расскажут. Новейшие анекдоты про шоферов — да сколько угодно. Лучшие способы «заесть» алкоголь — ну уж нет, строжайшая тайна. Да знаю я это все, знаю. Солярка, витаминчики из ампул, ну, что там еще?

Да, дышите, дышите...

Безграничная наивность нашего народа просто поражает. И великая вера во всемогущий и никем не победимый Авось. Ну как, скажите, можно пить накануне вечером (и не 200 граммов — это пройдет), да так, чтобы прийти на работу с красными глазами, щетиной и конкретным «запахом» и при этом обижаться, что тебя «поймали».

Вот стоит передо мной огромный такой детина в промасленной робе и дышит на меня... клубничкой. Новая жвачка — «Клубника в перегаре». Можно даже «пузыри» надувать.

С поистине детским энтузиазмом дяденьки приносят из дома шоколадные конфеты, ядреный квас, безалкогольное пиво... «Ну можно дыхну, а? Я ведь уже отработал...» Кстати, безалкогольное пиво — «показывает»!

Дышите...

Девчонки, узнав, где я работаю, (когда проходил первый приступ веселости) завистливо вздыхали: женихов там, наверное...

Терпеливо объясняю: работа собачья — выделишь кого-нибудь — загрызут. У меня и так отец «дышит»... Да и вообще — дяденьки взрослые... Да и...
У меня список «вообще» — очень длинный...

Но речь ведь не обо мне, а о работе. Как бы ты ни относился к людям, которых проверяешь, сам факт проверки ставит тебя по другую сторону стола. Общение. Но с оглядкой. Рассказы... Хотя... О чем мне только не рассказывали. У меня вообще такой своеобразный кабинет психологической разгрузки. Приходишь подышать и, если есть время, садишься в удобное престарелое кресло и рассказываешь. Во-первых, о здоровье, благо свободные уши еще и с медицинским образованием. Во-вторых, о книгах вообще и о тех, которые я читаю и прячу в стол при твоём появлении, в частности. В-третьих, в-четвертых, в-пятых...

Дышите...

Замечено, что не бывает людей целиком плохих или хороших. Но я твердо уверена, что есть люди нормальные и сволочи. В чистом виде и те, и другие встречаются редко. Любопытны пропорции...
Ситуация сходная: дыхнул, попался, оправдывается. Но почувствуйте разницу!
Цветущий и «пахнущий», как ни один цветок в округе, дяденька легко может обвинить тебя в чем угодно: в злом умысле и неисправности аппарата, в несанкционированной и не обоснованной трудовым законодательством проверке на алкоголь именно в этот день и т.д. и т.п.
Он предложит взятку и страшно удивится, что ты отказалась. Не расслабляйся: он следит за малейшим движением твоей мимической мускулатуры, дабы потом отразить в своем рассказе каждому встречному твою предполагаемую внутреннюю борьбу. Ах, ты не хочешь «простить» его? Немыслимо! Но ничего — у него крепкие тылы: он подлизан к начальству. Он так просто не сдастся!
Хотя у любого начальника терпение не резиновое и «пахучего» работника вскоре, конечно, выгонят. Но прежде чем уйти, он изгадит настроение всем, кому только можно. Он и тебе пригрозит так, что долго потом еще будешь бояться ходить по темным переулкам.
Но это еще не так страшно. Поработай с моё, и за тобой день и ночь будут ходить тысячи тысяч призраков голодных, плачущих детей и жен, выгнавших безработных мужей. А за ними и тени несчастных дяденек, что горючими слезами будут капать на твою неокрепшую юношескую совесть.

Не дышите...

Было и так. Попался человек (в который раз), выгнали его, а он взял да повесился. И что? Работа такая...

Есть такая порода людей — склочники. Ну, выпил — не приходи на проверку, «сломайся», поремонтируй машину, ведь уйду в десять. И все знают. И все на всемогущего Авося надеются.
Приходит дяденька с «запахом», не успела я его записать и дать аппарат, как он уже унесся, окрыленный счастьем. Но мой звонок по местному телефону прервал его полет. Он вернулся. Грустный. Обиженный. Дыхнул. «Алкогольное опьянение» — выдал аппарат.
«Не верю!» — закричал дяденька, переплюнув самого Станиславского. Благо натренировался уже. Талант не оценили. Уволили. Дяденька обиделся и подал в суд. То есть и уволили неправильно, и аппарат неисправен, и сама процедура проверки проходила не так, как надо... Да мало ли...
Сначала опоздал адвокат. Видимо, он так долго уверял дяденьку, что дело плевое — раз, два и... Адвокат — молодой тип с торчащими розовыми ушами и внешностью неудачника. Внушительно. Может, дяденьку и неправильно уволили, но пьяным видели многие. И аппарат тут был явно ни при чем.
«Но вы же были пьяным?» — спросил судья. «Я считал себя трезвым», — парировал дяденька.

А я? Кем я-то себя считаю? Медсестрой, инспектором, работником завода, вообще непонятно кем и как.

Я, живущая в поселке с поэтичным названием Круторожино, где нет ничего, кроме почты, магазина и издыхающей библиотеки. Где каждый день от взрывов содрогаются дома и позвякивает в шкафу посуда — это взрывают камень в карьере. Снег зимой тут чернеет, летом трудно дышать, а облака пыли, встающие над карьером, напоминают атомный взрыв. Это такое своеобразное развлечение — любоваться на них с балкона.
Но самая главная достопримечательность поселка — это дурдом за линией железной дороги. И ведь никто даже не сомневается, что Круторожино — это название больницы, а не железнодорожной станции, построенной на деньги купца Круторожина. «Что, ветром из-за линии подуло?» — говорим мы, видя чье-нибудь неадекватное поведение...

Но продолжим характеристику: я, живущая в 10 минутах ходьбы от работы и постоянно на эти 10 минут опаздывающая. На работе читающая книги и плетущая что-нибудь из бисера, пока не видит начальство. Я, не берущая взяток, что я знаю вообще о жизни? Что я знаю о том, отчего люди пьют, выпивают, спиваются?..

Я видела людей, допивающихся до глюков, до черноты — это когда лицо черного цвета и человек не может остановиться, но и продолжать он тоже не может...
Поругался человек с женой, запил, ну, или запил, а потом поругался с женой — не суть важно. А тут еще беда — нога болит по-страшному, значит, обезболивает...
Раз попался, другой... Выгнать — начальству жалко: больно хорошо работает мужик. Но терпение кончилось — попался — выгнали.
Черный. Осунувшийся. Трясущийся. «Можно я тут на кушетке до автобуса полежу?» Огромный, в пальто с испачканным локтем, он лежит на клеенчатой кушетке в моем кабинете до восьми тридцати. Поднимается:
— Дай пятерку на маршрутку, — вымученно так.
— Вы же на заводском (автобусе) поедете, вам — выпить, — уличаю я.
— Да, — просто говорит он.

Вы бы отказали?

Записывая каждый день приходящих/уходящих, чувствую себя летописцем. Откроешь журнал пятилетней давности. Мало кто остался.
Шофера— они такие: жизнь на колесах. Пусть даже и по кругу — «расстояние 1,5 км» — от карьера до дробилки и обратно, и снова...
Но это для так называемой «технологии» — БелАЗисты, бульдозеристы. Разница между ними и остальными, «вольными» птицами, просто бросается в глаза. «Технология» ходит командой, стаей, остальные — единоличники, «пятидневщики» — и одеты поцивильнее, а некоторые даже щеголяют с барсетками и папками для бумаг — элита. Хотя истинная элита, аристократия — это водители легковушек. Прибывают позже, зачастую с гордым, прямо-таки надменным видом — как-никак начальство возят. Как один, весьма противный, водитель грозился: да я слово скажу директору, и завтра вас уже не будет. Видимо, не то слово сказал...

Журнал — не только летопись, это еще и некролог. Вот — классный дяденька, работал на автобусе, разговорчивый такой, веселый... Умер от рака.
Тоже классный дяденька. Замкнутый, но улыбчивый, спокойный и непьющий... ехал на машине, слетел с дороги и захлебнулся в жидкой грязи.
Классный дяденька, который ради хохмы «помогал» мне — ставил штампик в путевки, пока я записывала фамилию. Ставил с особым смаком, с шутками-прибаутками... Поссорился с женой, закрылся в гараже и завел машину.
И сколько их — таких классных дяденек...

Дышите... Да сюда, сюда. Нормально дышите! Ну, что вы, в конце концов! — раздражаюсь я. Нажимаю на кнопку и снова протягиваю прибор начальнику ПТО. Тот обреченно дует. Загорается красная лампочка. — «Расписывайтесь». Два приведших его «свидетеля» подписывают и уносят протокол.
Весь следующий день я не выхожу из своего кабинета. Неприятно, и жалко человека, и вообще — нехорошо как-то, и... Он заглядывает и говорит просто: «Что не заходишь? Идем чай пить». Не обижается. Вздыхаю с облегчением и иду пить чай.

— Котенка не хотите? Пушистый, красивый, ест все, к туалету приучен... — пытаюсь заинтересовать очередного дяденьку. Благодаря своей «хронически беременной» Зайке я уже обзавелась на заводе кучей «родственников по кошачьей линии». Кто-то отшучивается, кто-то берет... У меня уже навыки опытного гербалайфщика. Правда, товар живой, а бесплатность котенка позволяет выбросить его без особых угрызений совести. Точнее, не выбросить — просто «отпустить на волю», «увезти в деревню» и т.д. У некоторых котят с самого начала такие грустные глаза. Даже когда они играют.

Я вообще странный человек. Я не могу заводить друзей. Да нет, с общительностью все в порядке — я не могу поддерживать дружбу. Моей любви к одиночеству помогает и автобус 4-го маршрута. Он ходит настолько редко и бессистемно, что должно происходить нечто из ряда вон, чтобы вытащить меня из родного Крутора. В нашем спокойном городе подобное происходит редко. Ну и ладно, ведь мне вполне хватает: во-первых, работы и общения с дяденьками; во-вторых, великолепных закатов и восходов в степи по дороге на работу; в-третьих, огромного количества книг, читаемых без разбору и без системы: детективы, классика, фантастика, любовные романы и т.д.;
в-четвертых, заводских кошек-собак, промасленных, грязных, вечно голодных и счастливых.

Собак я вообще боюсь с детства. Но как можно испугаться длинноногого, нескладного пса непонятного цвета, который при виде тебя скачет, изо всех сил виляя хвостом, и от переизбытка чувств пытается положить лапы на твои новые джинсы. И иногда ему это удается. Шарик. Шарик, скотина, так тебя, так! Я носила ему кости и прочие куски. Мне кажется, в человеке не заложена чистая, бескорыстная благотворительность, просто нам нравится видеть искреннее проявление чувств, истинную радость, истинную благодарность... Купить истинную преданность. Хотя бы собачью.

Стараясь показаться нужным,
Тебя догонит в полпрыжка.
Все прелести любви и дружбы —
За половину пирожка.

Его сбила машина. Водитель, сдавая назад, не заметил собаки. Мужики принесли Шарика в цех, положили в закутке у туалетов. Он лежал там несколько дней, ничего не ел, скулил от боли, зализывал переломанные, неестественно вывернутые лапы, а... когда я подошла к нему... приветливо завилял хвостом. «Сделай что-нибудь», — просили мужики. А что я могла сделать... Его добили обрезком трубы. Не из милосердия. Из людского эгоизма. Видеть такое просто невыносимо. А собак много.

Как-то раз я скармливала собакам булки — свежие, вкусные. На работе не съела, а домой нести не хотелось. Собаки просили, становились на задние лапы, заглядывали в глаза. Когда я подняла голову, увидела, что самый «собачий» взгляд был у сторожа, странного человека без одной ноги. Мне стало стыдно. Но булки кончились.

Дышите. Сильнее, пока не загудит. Да хватит, хватит! Сразу видно, трезвый человек, бояться ему нечего. Вот, видите — «готов», идите, работайте, да не пейте на рабочем месте — утром опять дышать.

За стеной, в «процедурке» накрытый стол, шумные медицинские коллеги. Моя отвальная. Запахи «закуски» просачиваются в кабинет и наводят дяденек на грустные мысли.
— Уезжаешь...
— Угу, — я заполняю последние строки в журнале.
— Учиться?.. — полувопросительно вздыхают дяденьки.
— Учиться... — пожимаю плечами.
— Ну, сюда уже не вернешься, — констатируют они и заглядывают в глаза, — Дыхнуть?
— Да не надо, — грустно улыбаюсь я и ставлю последний штампик.
Из процедурного настойчиво стучат в стену. Звенят рюмками.

Одна самогонщица, продававшая товар без отрыва от производства (щебня), оправдывалась: «У нас весь подъезд гонит, а я живу на пятом (этаже), до меня никто не доходит».

До меня тоже не доходит, как можно почти семь лет стесняться, тяготиться такой пустой и скучной работой, мечтать бросить ее ко всем чертям и найти что-нибудь этакое... и вдруг, когда «час избавления так близок», пожалеть о ней.

Да нет, не о работе, а о себе, той, что останется там, в пустом кабинете, с его «несдвигаемым» сейфом, аппаратом и журналами. — Не забывайте меня, дяденьки. Дышите. Да нет, не так, а как будто шарик надуваете...


4 мая 2006 года
Клецова Лариса Александровна (Орск, Оренбургской области)
* Сохранена орфография и пунктуация автора